1.
Затерянный на границе земель баронства Лэнгли, этот летний дворец успешно скрывался среди леса, другой своей стороной выходя на побережье. Говорят, этот дворец Его Величество построил в честь своей первой жены, еще когда был принцем. Говорят, он хотел, чтобы его супруга всегда могла смотреть как море омывает берега, как уходят корабли из гавани в сторону её далекой родины.
Теперь же, вместо леди Эсты, о перила, смотря на бескрайнюю морскую гладь, облокачивалась Её Высочество, Перрайн. Говорят, со спины они были один в один с почившей женой короля. Слуги, еще заставшие леди Эсту, с удовольствием судачили на кухне, как застав принцессу за таким занятием, поперву перепутали её с призраком покойной хозяйки, пока старая нянюшка не разгоняла их грозным голосом. Но даже в её глазах Перрайн замечала печаль, и, смотря на портрет матери, не могла не согласиться, у них есть все основания говорить об их похожести.
Та же тонкая спина и невысокий рост, тот же жест правой рукой, поправляющей шаль на плечах, тот же алый всплеск волос, напоминающих закатные облака над морем. Она оборачивается — и диск солнца, наполовину скрывшийся за водной гладью, накладывает на её лицо длинные тени, обезличивая его, а ветер, наполненный солью и хвоей, крадет слова, переворачивая интонации.
Неудивительно, что её с кем-то путали.
Её мать — если верить чужим словам — была достойной, запоминающейся женщиной, в то время, как сама Перрайн была любимой дочерью короля, но… не более? В ней все еще было недостаточно — знаний, усилий, твердости? — чтобы любой из придворных начал смотреть на нее внимательнее, заметив что-то кроме королевской крови и титула принцессы, что-то кроме «выгодной партии» для своего сына. Да и будет ли она выгодной, если королева понесет? У её величества была харизма, она притягивала к себе внимание, Перрайн не могла отрицать её достоинства.
Но действительно ли она думает об Осте?
Скольким чужестранка решит — осмелится — пожертвовать ради собственной… выгоды? Или безопасности? Её хвалят за решения и инициативы — достойная поддержка короля, «Его Величество должно быть счастлив, что может положиться на вас», Перрайн становится не по себе, когда она слышит эти слова. Думает ли её отец так же? Она не может — и не стала бы — спрашивать об этом. Но невидимая война отнимает столько сил, что она не знает, где искать поддержку — да и нужно ли или она все надумывает?
И когда молитвы не приносят утешения, она выбирает сделать шаг назад. Когда стены королевского замка давят, выехать восстановить здоровье — меньшее, что она может сделать для себя. Это не бегство. По крайней мере, в этом себя старается убедить Перрайн.
Во дворце все по-прежнему, как во времена ее детства — слуги содержат его в порядке и чистоте, и единственное, где видны набегающие годы, это их лица и руки. Морщины, разбегающиеся от уголков глаз и губ, стоит им улыбнуться. Натруженные руки с проступающими венами и тонкой кожей на пальцах, которые они прячут за спиной, склоняясь в поклоне.
Резиденция, собранная из тёплого песчаника, возвышалась на скалистом мысе. С северной стороны, где дули самые резкие ветра с моря, стены были гладкими и глухими, почти без окон. Вся жизнь и свет были обращены к югу, к серии широких каменных террас, где в кадках и на специально насыпанной земле росли стойкие к солёному воздуху розы, лаванда и низкорослый, колючий можжевельник.
Со стороны леса здание казалось сдержанным и закрытым. Но та его часть, что была обращена к морю, распахивалась высокими, почти до пола, стрельчатыми окнами и открытыми террасами, а с угловых покоев на верхнем этаже выступали застеклённые балконы. Солнце, попадая в ловушку цветных осколков, рассыпало вокруг разноцветные лучи, согревая пол. Главный зал, окнами на запад, имел выход на широкий балкон с ажурной каменной балюстрадой — оттуда можно было рассмотреть очертания Дагорта.
Внутри все было достаточно сдержанно. Прямые коридоры вели к небольшим комнатам, чьи высокие сводчатые потолки создавали ощущение воздушности. Парадная лестница, неширокая и крутая, вела на приватные этажи. Сердцем дворца был внутренний дворик, защищённый от капризов побережья высокими стенами. Там, где бушевавшие с моря ветра теряли силу, росли приземистые, причудливо стриженые тисы и плакучие ивы, а у фонтана в форме лилии всегда цвели морозостойкие белые розы.
Изнутри пахло воском для полов, сухими травами и всегда — лёгкой сыростью от моря, которую не выветрить даже в самый ясный день. В гостиной на втором этаже, где Перрайн проводила вечера с отцом до его коронации, на каминной полке по-прежнему стояли фарфоровые фигурки львов, а на стене висел вышитый шелком герб. Воздух здесь был тихим, густым, словно законсервированным временем. Единственными звуками, нарушавшими покой, были далёкий шум прибоя да скрип половиц под шагами старого камердинера, знавшего каждый стык в этих досках.
С её приездом дворец встряхнулся словно старый пес.
Из углов вымели всю пыль, выбили ковры и встряхнули перины. Натерли мебель для блеска, перебрали посуду и столовое серебро. Сквозь распахнутые настежь окна ветер любопытным зверем прошелся по всем комнатам, наполняя их подступающим осенним холодом. Были подготовлены комнаты принцессы и её сопровождению: фрейлинам и гвардии, закуплены продукты, в том числе для зверя Перрайн.
Вокруг закипела жизнь, словно никто не бросал этот дом.
И первый день прошел в суматохе. Уставшие леди разошлись отдыхать по своим комнатам, пока внимательные слуги заняты разбором вещей. Ужин прошел в такой же ленивой обстановке с обсуждением погоды и планов. Осень пока радовала: и теплом, и чистым небом. Барон Лэнгли прислал приглашение на прием, предлагал выделить своих егерей для похода в лес по ягоды, или организовать соколиную охоту для благородных дам, но Перрайн не торопилась на него отвечать. Её ответ был полон искренней вежливости и скромной просьбы дать леди отдохнуть с дороги. Перрайн действительно хотелось тишины, и даже её фрейлины чувствовали это, давая принцессе пространство.
Ночь подкралась неожиданно. Уронила на дворец тишину, заглушила звуки разговоров до шепота: часть леди объединились для ночных посиделок и гаданий, кажется, будут заговаривать подушки на сон о женихе. Перрайн только сдержанно улыбнулась на это приглашение и сослалась на усталость. Несмотря на годы сосуществования, без неё девочки явно будут чувствовать себя свободнее, а вместе они смогут наговориться и завтра, когда отправятся в сад.
С балкона Перрайн как раз открывался вид на него. Вокруг фонтана еще горели фонари, слуги тушили их один за другим, погружая сад в темноту. Она наблюдала за тем, как они гаснут по очереди, словно испуганный золотой зайчик убегает прыжками от огромной ивы. Её тень тянется за ним следом, словно дикий зверь, и вот-вот настигнет. Что случится, когда погаснет последний фонарь? Зверь поглотит зайчика или тот найдет убежище за каменными стенами?
Перрайн предпочитает не думать об этом. Слуга скрывается в пристройке, и теперь со двора доносится лишь журчание воды из фонтана, да то, как шелестят ивы на ветру. Приятный звук — у нее покалывает кончики пальцев от желание коснуться струн. Но звук арфы сейчас привлечет внимание и Перрайн вздыхает, обнимая себя за плечи. Сегодня обещали полнолуние, но ветер с моря нагнал облаков, отчего казалось, что темнота сгущается вокруг неё, подступая все ближе. Пальцы стискивают шерстяную шаль, проваливаются в паутинки узора, угрожая порвать его.
Перрайн делает глубокий вдох, перекладывая ладони на холодный камень перил. Её спина, что сохраняет свою прямоту несмотря на все шепотки и взгляды, горбится, а копна рыжих волос свешивается вниз, когда она склоняется к камню, почти прижимаясь к нему лбом. Ей просто надо немного выдохнуть.
Ветер холодит кожу, доносит до нее звуки, и Перрайн не сразу понимает, что среди них затерялось жалобное мяуканье. За спиной трещит камин, и она прикрывает дверь в комнату, задергивая шторы так, чтобы свет не бил в спину. Склоняется над парапетом ниже, убеждаясь, что ей не показалось. Где-то прямо под ней действительно кто-то застрял.
Новый вздох выходит тяжелее. Перрайн заблаговременно предупредила всех, что Эниншу будет спать в саду, а значит мало кто отважится потревожить покой льва, даже в угоду собственного любопытства. Даже слуга, гасящий фонари, то и дело нервно оглядывался, словно её питомец в любой момент мог на него выскочить.
Идея казалась безумной и опасной, но. Во всех окнах давно погашен свет, закрыты все окна и двери. Дворец уснул следом за своими обитателями, и только принцесса опять страдала от бессонницы. И если так, можно же направить её в полезное русло? Все равно никто ничего не заметит, а в детстве она делала так тысячу раз.
Перрайн скидывает с себя туфли и шаль. Она находит охотничьи штаны и плотные носки, и шерстяное платье, которое не жалко будет зацепить об ветки. Все равно Перрайн уже давно безжалостно сделала на нем боковые надрезы, в том числе для новых рук. Она накидывает на себя плащ на всякий случай. Уступы на парапете все те же, и спуститься по ним — все равно что сбежать по лестнице. Главное не бояться. А пальцы действительно до сих пор помнят, куда тянуться и за что цепляться.
Ива шумит над головой, и в темноте не разглядеть даже переплетения ветвей. Зацепиться за первую ветку и подтянуться — самое сложное. Её ладони покрываются царапинами, от которых утром не останется ни следа, и сейчас она их даже не замечает. Жалобный звук напоминает о себе прямо над головой, и Перрайн вздыхает. По крайней мере, ей действительно не показалось. Оставалось надеяться, что кто бы там не был, он не решит сбежать ровно в тот момент, как она доберется наверх.
Бледный свет луны пробивается через облака, словно набравшись сил разрезать часть из них, и Перрайн щурится. Он скользит по её пальцам, покрывая синеву кожи серебром. Перрайн равнодушно отводит взгляд, поднимая его выше. Собственный вид давно её не пугает. Он… довольно неплохо отражает ночь, как явление. Она забирается почти на самую макушку старой ивы, когда понимает, что является не единственным источником синевы. Прямо перед ней, в переплетении ветвей, напоминавших гнездо, ярко искрятся сине-фиолетовые перья, а вытянутое тело извивается из стороны в сторону, пытаясь выбраться то одним способом, то другим.
Ей слишком знаком этот зверь. Настолько, что сердце пропускает удар. Но вокруг — тишина, Перрайн не слышит ни чужих шагов, ни зова. А значит, возможно, кроха как обычно путешествовала, изучая новое место.
— Тише, Суета, ты же знаешь, я тебя не обижу, — она протягивает к ней руки, разбирая тонкие веточки. Её шепот звучит тихо, и зверек удивленно прижимает ушки к голове, повернувшись в её сторону. Бусины глаз смотрят внимательно, и новый писк выходит куда радостнее, куда громче.
Перрайн хочется ругаться, но она только сцепляет зубы, пока не освобождает зеферима из плена. Та словно только этого и ждала, почти сразу бросается к ней, обвиваясь вокруг шеи. Щекоча что перьями, что когтями на мягких лапах.
— Нет, нет, нет, Суета, погоди, — зверек обнюхивает её лицо, облизывает нос, и Перрайн морщится, сдерживая чих. Зверь продолжает суетиться и лезть под руки, отчего ей становится тяжелее удержать равновесие. — Погоди, пожалуйста, — сбивчиво шепчет Перрайн, почти умоляюще. Спуск вниз резко становится гораздо тяжелее, и неудивительно, что в итоге даже при всей её сноровке нога предательски соскальзывает с ветки.
Приземление в траву выходит удачным. По крайней мере она приземляется на ноги, сохранив все свои конечности на месте. Только ветки по пути хлестанули по лицу, украли из волос ленту, зацепили капюшон плаща, отчего по плечам и спине рассыпалось синее море взъерошенных кудрей с мелкими веточками и листьями. Перрайн вытягивает пару рук для баланса, пока второй продолжает прижимать Суету к груди, словно боясь, что зверя что-то могло ранить.
Она выдыхает, укоряюще смотря на чужого питомца, и в этот момент из-за спины доносится знакомый звук. С таким сталь выходит из ножен.
Сердце, уже по-настоящему, пропускает удар, а вдох застревает в горле.